12Х12 Поэма с прологом

Пролог. Профессор филологии

12Х12

1.
Десять дней, которые потрясли мир,
превратили страну в сортир.
В квартире профессорской днесь проживают, 
окромя профессора, прачка Аглая,
дворник Хабибназаров Хабибназар
и вечно пьяненький комиссар.
Комиссар не дурак пострелять из нагана,
Баба евонная играет на фортепиано
профессорском, одним пальцем, собачий вальсик
и смолит папиросы, как лесоповальщик,
сидя на кухне, в халате и в бигуди.
Но все еще впереди.

2.
Закрывай глаза, закрывай глаза, закрывай,
Не смотри назад, не смотри вперед, не смотри,
Как по рельсам катится дребезжащий трамвай,
Так и ты катись, только слизь с лица подотри.

Ты катись обломком гнилым по черной волне,
Ты ползи по красной стране, как вошь по мотне,
Научись не знать, научись глотать без стыда,
Провожать друзей тишком, молчком – в никуда.

Научись ходить, как все, и глядеть, как все,
Подмечать, как жадно множатся упыри,
Но молиться только салу и колбасе.
Не смотри назад, не смотри вперед, не смотри…

3.

«А вы помните, батенька, в тысяча девятьсот восьмом…»
«Нет, знаете ли, не помню». «При непрямом
Указании на субъект или причину…»
«Собачатина, в принципе, чем-то напоминает конину…»

«Владимир Михайлович? Нет, его сегодня не будет,
И завтра, наверное, тоже не будет…
Мда-с, очень странные люди».
«Говорят – вы присядьте поближе – били по почкам…»
«Вот, могу угостить отменнейшим кипяточком!»

«Понимаете, Луначарский…» «Что Луначарский?»
«Представьте, он пишет драмы…» «Паек, уверяю вас, царский!
Так что, в принципе,
что бы Владимир Михайлович ни говорил,
Ничего такого…»
«…нашли под утро. Уже остыл».

4.
Поэт умирает, потому что дышать ему больше нечем –
Выдохнув черную мерзость двенадцать раз,
Голосом пьяным, страшным, нечеловечьим,
Он задыхается – и оставляет нас,

Сирых, убогих, умеющих дышать углекислым газом,
Забывать все то, что забыть нельзя,
Над загаженным, заржавленным унитазом
Новой жизни. Мерзя
Самого себя, он уже не сможет подняться,
Он лежит и смотрит куда-то за край листа,
И над ним склоняются ангелы смерти – все те, двенадцать.
Далее – пустота.

5.
А они выходят из подъезда
Да идут себе по холодку,
Делегаты дьявольского съезда,
Бога приравнявшего к штыку.

Это что за хрен сухой и бритый
Прячется неловко за углом?
Выходи, христосик недобитый,
Поделись буржуйским барахлом!

Ветер свищет, вьюга жадно вьется
В круге улиц, фонарей, аптек…
На снегу багровом остается
Голый страшный бывший человек.

6.
«Мы все с рожденья приговорены
К жестокой смерти, мы заключены
В сосуд весьма непрочный и порочный.
Живем и ждем: вот-вот они придут,
Возьмут в штыки и вешать поведут,
А что потом? Никто не знает точно».

Так говорил заслуженный пиит
Молоденькой влюбленной поэтессе,
Трещал камин и пламенел лафит,
Все было, как в изрядно пошлой пьесе.

Заслушивая смертный приговор,
Он вспомнит этот глупый разговор –
И улыбнется…

7.
Впрочем, есть еще один вариант –
                                                               уверовать,
И в очистительном
                                    пламени
                                                    красной
                                                                    чумы,
Рабу
          тупорылому
                                проповедовать:
Мы не рабы!
                       Рабы не мы!

Чтобы слог звенел,
                                   как новая жизнь железен,
Разрывая время
                              рифмами,
                                                как гранатами.
Только тот поэт,
                              кто стране полезен:
Маршами,
                 лозунгами,
                                    плакатами.

Чтобы
           на всю округу
                                    орать,
                                               как заправский пьяница:
«Аллилуйя!»,
                        вылакав
                                        славы бочку.
А когда
              ни черта
                              на дне
                                          не останется –
Твердо
             поставить
                                 пули
                                           точку.

8.
… Как-то раз комиссар выстрелил
профессору в спину – но пуль в барабане,
по счастью, не было. Профессор, представьте, выступил:
предложил не бренчать ночами на фортепьяне.

Комиссарша в натуре обиделась – будет тут всякий
недорезанный фраер командовать командирской женой!..
С той поры профессор, навроде дворовой собаки,
дергается, если кто-то стоит у него за спиной,

и уходит на службу как можно раньше,
пока победивший пролетариат
спит, умаявшись за ночь на винно-водочном марше…

Николай Гавриилович, ну так и кто виноват?

9.
А город умирает – и в бреду
Предсмертном он особенно прекрасен.
Закат дрожит на вековечном льду,
Как алый флёр на свадебном атласе.

Все замерло – деревья и дома,
Дворцы и улицы. И только тени
Прозрачные крадутся по углам –
Неловкие, нетрудные мишени.

Короткий выкрик вспыхнет и замрет
В безмолвии, как раненая птица.
А город умирает – и умрет,
И дальше будет нам всего лишь сниться.

10.
Чтобы выжить – сначала нужно
Основательно умереть –
И хвалебную песню спеть
Обаятельно, ненатужно.

О героях времен кровавых,
О величии палача,
Об орлиных его очах
И лучах негасимой славы.

Пой пронзительно, честно, смело:
Никого из тех гордецов,
Кто бы плюнул тебе в лицо,
Не осталось на свете белом.

11.
Георгий Валерьянович Петров
Осунулся, лишился двух зубов
И вид имеет скорбно-затрапезный –
Но жив, и до сих пор преподает
Среди изрядно вымерших болот
Основы фонологии любезной.

Профессор бесполезнейших наук,
Он выжил, он забился под каблук
Эпохи, он отлично научился
Смотреть, как все, и говорить, как все,
Как хомячок, крутиться в колесе,
Но главное – молчать. И век продлился…

12.
Так, походя, растаптывая в прах,
И взращивают липкий смертный страх,
Горячей кровью щедро поливая.

И этот страх на семь колен вперед 
Врастает в души выживших как дрот, 
Как опухоль условно-видовая,

И оттого-то в неудобный час
У совести для каждого из нас
Всегда открыта потайная дверца:

Какая бы ни грянула напасть –
Всегда возможно просто промолчать
И где-нибудь спокойно отсидеться.